Чтение книги: Проклятие русалки. Бессмертный

— Боялся, — настаивала девочка с упрямством пятилетнего существа, которое только начинает проверять границы мира. — Ты говорил маме, что оно злое. Я слышала.

Адам замер. Сэра никогда не называла матерью Мэри Хилл — она не помнила её, но иногда в её речи проскальзывало это слово, выуженное из обрывков чужих разговоров. «Мама», сказанная так, будто речь шла о героине сказки.

— Я не говорил при тебе, — ответил он тихо.

— Ты говорил в своей комнате. А я под дверью стояла.

Он наконец повернулся и посмотрел на сестру. Светлые волосы, выгоревшие на тощем солнце осени, бледное личико с россыпью веснушек, которых не было у матери. Сэра была похожа на Хью — такая же широкоскулая, с тяжеловатой нижней челюстью. Только глаза — незабудковые, светлые. Чьи-то чужие.

— Мама умерла, когда ты родилась, — сказал Адам. Он никогда не говорил об этом прямо. — Не по твоей вине. Но она умерла.

Сэра перестала чистить картошку.

— Я знаю, — повторила Сэра, и в её голосе не было ни горечи, ни жалости к самой себе. Ребёнок, который научился не плакать по тому, чего никогда не имел.

Адам хотел сказать что-то ещё — может быть, попросить прощения за все те вечера, когда он возвращался злым и молчаливым, за то, что смотрел на неё иногда так, будто она была живым напоминанием о потерянном. Но слова застряли в горле, как рыбья кость.

— Дай сюда картошку, — сказал он вместо этого. — Ты её в грязь очистишь.

Сэра послушно протянула нож и клубень. Пальцы у неё были холодные, тонкие, с обкусанными ногтями. Адам сжал их на мгновение, потом отпустил.

На следующий день — шестой после спасения русалки — он проснулся до рассвета, когда небо ещё было чернильным, а звёзды не погасли. Отец храпел в углу, приоткрыв рот; Сэра свернулась калачиком на половике у камина, где было теплее, чем в их общей спальне. Адам надел штаны, набросил куртку из грубой шерсти и вышел босиком — ботинки оставил у порога, чтобы не скрипеть половицами.

Море звало его. Не как кормилец, не как работодатель, а как живое существо, которое помнило его и ждало. Эта мысль была безумной, он понимал это рассудком. И всё же ноги несли его по знакомой тропе между скал, мимо причала, где спали лодки, привязанные к кольям, мимо домика старой вдовы Бриггс, который всегда казался покосившимся даже в темноте.

Пустынный берег открылся внезапно — песчаная дуга, о которую море разбивалось с ленивым, сонным шумом. Адам сбросил куртку на валун, закатал штанины до колен и пошёл к воде, чувствуя, как холод обхватывает щиколотки, потом икры. Октябрьское море в Новой Англии не прощает нежности — вода была ледяной, с резким, кусачим холодом, который перехватывал дыхание. Но Адам не отступил. Он стоял по колено в прибое, смотрел на линию горизонта, где небо начинало сереть, проклёвываться первыми розовыми полосами, и ждал.

Чего именно — он не знал. Чтобы русалка вынырнула из глубины, как в тот раз, и посмотрела на него своими светлыми глазами? Или чтобы море ответило ему, что он не сошёл с ума?