Чтение книги: Проклятие русалки. Бессмертный

Вода была цвета ржавого железа под низким октябрьским небом.

Адам Хилл стоял на корме своей «Чайки» — дряхлого баркаса, который помнил ещё его деда, — и вытягивал сеть с таким остервенением, что набухшие жилы на шее вздувались синими канатами. Восьмой раз за сегодня. Восьмой раз сеть выходила из воды скомканной, пустой, похожей на грязное кружево, в котором не застревало даже мёртвой медузы. Он перегнулся через борт, полоснул ладонью по солёной корке, наросшей на дереве, и выплюнул ругательство, которое тут же съел ветер.

С берега, сжатого серыми скалами, доносились только крики чаек. Деревушка Грей-Харбор осталась за мысом: дюжина домов, прилепившихся к суше, старая церковь с покосившимся шпилем и причал, где другие рыбаки уже, должно быть, развешивали свой улов — скромный, но достаточный, чтобы дети не уснули голодными. У Адама детей не было, но был отец, который плохо видел и не мог уже выйти в море, и была Сэра, пятилетняя сухонькая девочка с глазами цвета увядшей незабудки. Им нужна была рыба. Ей нужна была рыба. Ему нужна была удача, которая в последнее время таяла, как льдина в апреле.

Он вытер лицо рукавом. Ветер трепал тёмные волосы, бросал пряди на глаза. Адам откинул их привычным жестом — тем самым, который делал каждые несколько минут, работая в море, и который выдавал в нём человека, привыкшего к одиночеству: не с кем говорить, не перед кем прихорашиваться. Двадцать пять лет, а жизнь казалась уже прожитой на две трети. Горячая мечта о городе — Бостон, например, или даже Нью-Йорк, где по слухам, люди спали на настоящих кроватях, а не на тюфяках с соломой — вспыхивала в груди каждый раз, когда он заходил в лавку Кроули и видел газеты. Но тут же гасла под тяжестью долга: отец, сестра, старый дом, где камин дымил, а крыша протекала над очагом. Уехать значило убить их медленно и без ножа.

Адам бросил сеть в воду снова, следя, как она расправляется тёмной паутиной, погружаясь в зелёную муть. Подождал, считая удары собственного сердца, потом начал выбирать. Медленно, рука за руку, чувствуя каждое волокно верёвки. Сеть шла легко. Слишком легко.

— Чёрт, — выдохнул он, когда последний метр блеснул на солнце пустотой. Ни одной чешуйки. Даже краба не зацепилось.

Он опустился на банку, положил ладони на колени и уставился в горизонт. Туда, где море сливалось с небом в цвете старой меди. В этом пограничье что-то мерцало — не свет, не облако, а скорее нарушение привычной линии. И звук. Адам прищурился: ветер доносил обрывки криков, человеческих, но искажённых расстоянием. Потом всплеск, слишком сильный для волны.

Он встал. Лодка качнулась. Ещё один крик — отчётливей, с хрипотцой, и следом голос, который он узнал даже сквозь шум прибоя: Илайджа Барроуз, грубый, как ржавый гвоздь.