Чтение книги: Проклятие русалки. Бессмертный

Сначала была тьма. Глубокая, плотная, тёплая, похожая на материнскую утробу. В ней не было боли, не было страха, не было даже мыслей — только смутное ощущение, что он всё ещё существует, но где-то очень далеко от самого себя.

Потом пришёл звук. Не голос, не плеск, а низкая, вибрирующая нота, похожая на гудение раковины, если прижать её к уху. Она проходила сквозь него, как сквозь пустую комнату, и что-то в этой вибрации заставляло кровь двигаться быстрее, сердце — сокращаться с новым, упрямым ритмом.

Затем — запах. Водоросли, известняк, сырость, и под всем этим — сладковатый миндаль, который он уже узнал бы из тысячи других.

Адам открыл глаза.

Потолка не было. Вернее, он был, но высоко-высоко — свод из чёрного камня, с которого свешивались влажные сталактиты, похожие на окаменевшие пальцы. Где-то далеко вверху, в расщелине, мерцал холодный лунный свет, пробиваясь сквозь толщу земли и воды, ослабленный до бледного, фосфорического сияния. Этого света хватало, чтобы различать очертания, но не цвета — мир вокруг казался вырезанным из серебра и теней.

Он лежал на спине. Под ним — мягкий, пружинистый слой, который прогибался под тяжестью тела. Адам повёл рукой в сторону и нащупал длинные, скользкие пряди — водоросли. Высушенные, или почти высушенные, они пахли морем и йодом, но не гнилью — кто-то собрал их аккуратно, разложил ровным слоем, создавая ложе.

«Грот», — подумал он отстранённо. — «Я в гроте под скалой».

Боль в спине напомнила о себе глухим, пульсирующим толчком, когда он попытался приподняться на локтях. Адам замер, дыша через стиснутые зубы. Рана была затянута — он чувствовал это по странному, незнакомому стягиванию кожи, будто по ней провели горячей кочергой. Но боль оставалась, глубоко внутри.

— Не двигайся, — сказал кто-то.

Нет, не сказал. Это был не голос, а ощущение голоса — мысль, вложенная прямо в его сознание, беззвучная, как эхо под водой. Он резко повернул голову.

Она сидела в трёх футах от него, на краю каменного выступа, который спускался к чёрной, неподвижной воде. Лунный свет падал на неё сверху, выхватывая плечи, грудь — и снова Адам отвернулся, но потом заставил себя смотреть. Смотреть, потому что бежать было некуда, потому что он больше не мог притворяться, что нагота — это главное, что здесь происходит.

Её длинный хвост, даже в этом серебряном свете потусторонне мерцающий, уходил в воду, извиваясь плавной дугой. Там, где на прошлой неделе зияла рана, сейчас белел тонкий шрам — едва заметная линия, которая, казалось, искрилась собственной, внутренней подсветкой. Чешуя вокруг него была чуть темнее, как новая кожа на месте старого пореза.

Она смотрела на него.

Светлые глаза — почти белые, с едва различимой серо-голубой радужкой — не моргали. В них было что-то от воды: та же непроницаемая глубина, та же способность отражать небо, не раскрывая дна. Любопытство. Настороженность. Лёгкий, почти незаметный гнев, как тень, пробежавшая по дну чистого озера.