Чтение книги: Проклятие русалки. Бессмертный

Молчание длилось долго. Птицы ещё спали. Даже ветер затих, будто затаил дыхание.

— Хилл.

Голос, прозвучавший за спиной, был таким же холодным, как вода на его ногах. Адам обернулся.

Илайджа Барроуз и Соломон Прайс стояли на берегу, в десяти футах от него. У Барроуза лицо всё ещё носило следы драки недельной давности — синяк под глазом переливался жёлтым и фиолетовым, на скуле запеклась корка. Прайс выглядел лучше, но его маленькие свиные глазки горели такой злобой, что Адам понял: они пришли не разговаривать.

В руках у Барроуза был нож — не рыбацкий, не для разделки туш, а длинный, почти как тесак, с выщербленным лезвием. Прайс сжимал дубину, самодельную, обмотанную на конце ржавой проволокой.

— Думал, мы забудем? — спросил Барроуз, делая шаг вперёд. Галька захрустела под его грубыми ботинками. — Ты лишил нас двухсот фунтов, сукин сын. В Бостоне нашёлся покупатель. Очень богатый. А теперь эта тварь плавает где-то, и мы сидим без ничего.

— Она — не тварь, — ответил Адам. Собственный голос показался ему чужим — спокойным, почти безразличным. — И вы бы её не продали. Вы бы её убили.

— Какая разница? — пожал плечами Прайс. — Деньги или кровь — нам было всё равно. А теперь будет твоя кровь, Хилл.

Адам оценил расстояние. До них — шагов пятнадцать. До ножа в руке Барроуза — достаточно, чтобы не успеть перехватить. До воды за его спиной — всего пара шагов, но бежать в море означало двигаться медленнее, погружаясь, теряя опору под ногами. Они выбрали позицию грамотно: прижали его к прибою, отрезая путь к отступлению на сушу.

— Вы убьёте меня, и что дальше? — спросил он. — Шериф узнает. Вас повесят.

— Шериф, — усмехнулся Барроуз. — Шериф в Грей-Харбор — мой шурин. А кругом шторм был, ты утонул сам, неудачно нырнул. Кто проверит?

Они двинулись одновременно. Адам не стал ждать — бросился в сторону, пытаясь вырваться из клещей, но галька предательски ускользала из-под босых ступней. Он поскользнулся, упал на одно колено, и в этот момент дубина Прайса обрушилась ему на плечо. Удар пришёлся вскользь, но рука онемела, повисла плетью. Адам взревел — не от боли, от ярости — и вскочил, ударил наугад кулаком, попал Прайсу в ухо. Тот взвизгнул, отшатнулся.

Барроуз налетел с ножом. Адам перехватил его руку на подлёте — схватил за запястье, сжал так, что хрустнули кости — и начал выворачивать лезвие от себя. Сила была на его стороне: он был моложе, крепче, мышцы рвали рукава рубахи. Но Прайс, очухавшись, ударил дубиной по ногам, снова, снова, и Адам покачнулся. Хватка ослабла.

Лезвие вошло в спину — между лопаток, чуть правее позвоночника — тихо, почти нежно, с влажным звуком, похожим на то, как нож входит в спелую дыню.

Адам не закричал. Он даже не сразу понял, что произошло. Только почувствовал, как тело вдруг стало очень тёплым изнутри, будто кто-то вылил кружку горячего чая за шиворот. Потом жжение. Потом холод — противоречивый холод, который родился в точке удара и начал растекаться к плечам, к пояснице, к ногам.