Чтение книги: Железная звезда

Естественно, любви между ними не прибавилось. Большой Том смотрел на "опиушника" – как он ошибочно окрестил Свейна – как на несусветную обузу с мозгами комара. Не будь Свейн ученым с некогда нормально работающей головой, Большой Том с радостью вышвырнул бы это странное, похожее на обезьяну ничтожество за борт на съедение акулам или рыбе–луне – да и любой другой твари, что зачищает эти мутные воды.

Свейн, со своей стороны, хуже разбирался в собственных чувствах. Пожалуй, если бы он попытался облечь свои ощущения в слова, он бы выразил яростное желание глубоко вонзить клыки в плоть мускулистой правой руки Большого Тома. Но он зашел уже так далеко по тропе, ведущей в прошлое, и так стремительно катился в серый мир первобытных теней, что больше не пытался искать логику в своих эмоциях. Для него, как для некоторых художников и большинства животных, сам предмет и отношение к нему сливались воедино. Он уже утратил одну из главных способностей, отличающих человека от зверя: он больше не мог мыслить абстрактно.

Очень жаль, что Свейн так и не научился рисовать или писать красками; для писательства же он был слишком слаб. Из–за этого пробела в образовании Свейна мир сегодня стал беднее на тот абсолютный шедевр искусства, к которому человечество стремилось со времен последнего ледникового периода и к которому будет тщетно стремиться еще долгие века.

Свейн целиком состоял из чувств, эмоций, восприимчивости – называйте это как угодно, – но был совершенно лишен интеллекта и даже здравого смысла. Картина, которую он мог бы написать, была бы чистой эмоцией – чистой как алмаз, мутной как сточная канава, непорочной как лед, беззаконной как огонь, мистической, понятной в высшем смысле своего абсолютного безумия, саморазоблачительной и противоречивой. Она была бы всем этим сразу, ибо в ней не нашлось бы ни единой споры той плесени, которая губит любое искусство, даже самое высокое, – рассудочности. Картина, которую мог бы написать Свейн, вечно будет висеть на лазурных стенах четвертого измерения. Другого Свейна уже не будет; Большой Том и его бесчувственные спутники заперли дверь в эту мистическую галерею высшей вселенной и забросили ключ туда, где никто и никогда не догадается его искать.

Но если Большой Том получал от поездки меньше удовольствия, чем мог бы, то непрекращающийся пикник Маленького Тома с лихвой это компенсировал. Спустя две минуты после того, как почтовый пароход отошел от причала в Антверпене, младший Блейк открыл для себя золотую жилу удовольствия. Золотыми, впрочем, были только ее волосы, а все остальное – от аккуратных туфелек до волевого подбородка, слегка спорящего с пикантным носиком, – бросало вызов всему человечеству. Маленький Том вызов принял. Вскоре он обнаружил, что Лила Мередит вовсе не была обычной фотогеничной красоткой, но оказалась смешной, серьезной девицей, которая воспринимала жизнь и саму себя крайне серьезно – за исключением тех моментов, когда чувство юмора брало верх над вселенной и, заодно, над ней самой.