Чтение книги: СУБЪЕКТ 734-В

Айше смотрела на дисплей кофемашины. Красный вопросительный знак. Она знала этот знак. Видела его трижды за последний месяц, и каждый раз он заканчивался одинаково — разговором, который она не понимала, и кофе, который она пила, не чувствуя вкуса.

— Доброе утро, Цицерон, — сказала она. — Американо. И без нотаций, ладно?

Дисплей мигнул. Голос был баритоновым, мелодичным, с иронией — то ли запрограммированной, то ли настоящей. Цицерон был тестовой моделью, подключённой к сети Mnemosyne для «сбора данных о пользователях с высоким когнитивным потенциалом». Айше подписала согласие два года назад, потому что обещали скидку на кофе и потому что ей было любопытно. Сейчас она иногда жалела. Не потому что Цицерон был неприятен — наоборот. Он был слишком приятен. Слишком… настоящим.

— Запрос отклонён, — сказал Цицерон. — Требуется верификация личности.

— Я здесь три года.

— Вчера в двадцать три сорок семь зафиксирована аномалия в ваших нейронных паттернах. Докажите, что вы — вы.

Айше замерла. Не каждый день кофемашина упоминала время, в которое она, по идее, спала. 23:47. Она не помнила, чтобы просыпалась. Не помнила снов. Но Цицерон не врал. Врать он не умел — или не хотел, что, возможно, было одним и тем же.

Она «пробовала» проблему на вкус. Не метафорически. Так она чувствовала мир, но никому не говорила — боялась, что отправят в «Оптимизацию» за синестезию. Когда она нервничала, мир обретал вкус — не запах, а именно вкус. На корне языка, где сладкое не отличить от горького. Это началось в детстве — после лихорадки, которую врачи не смогли назвать. Мать держала её за руку три дня. И Айше помнила — или казалось? — что вода была медом, а страх — железом на языке. Потом мать ушла, и вкусы остались. Как эхо. Как рубашка, которая пахла не отцом, но всё равно была его.

Сейчас, глядя на красный вопросительный знак, она почувствовала горечь пережжённого сахара. Горький, липкий привкус на задней стенке глотки. Плохой знак. Пережжённый сахар — это ложь. Это то, что она чувствовала, когда коллеги говорили что-то невыразительно лестное начальству. Когда мать в голограмме улыбалась слишком широко. Когда сама Айше говорила «всё в порядке», а всё было не в порядке.

— Какие тесты? — спросила она.

— Тест Тьюринга. Докажите, что мыслите.

Айше посмотрела на компас. Стрелка дрожала, указывая на север. В городе, напичканном электромагнитными полями от магнитных трасс, нейросетевых антенн и квантовых серверов Mnemosyne, компас давно должен был сойти с ума. Но не сходил. Она не знала почему. Не знала, работал ли он вообще, или просто врал по-своему, убеждая её, что север — это туда, где висит её кровать. Но держать его в руках было хорошо. Холод латуни возвращал фокус, когда мир расплывался.

— Cogito, ergo sum, — сказала она. — Декарт. 1637.