Чтение книги: Осколки шкатулки желаний

Последнее слово она произнесла едва слышно. В кофейне стояла абсолютная тишина. Даже джаз из колонок казался приглушенным, отодвинутым на задний план. Лера не поднимала глаз от письма. Она чувствовала, как по ее щекам текут слезы, горячие и быстрые, капая на стол и оставляя темные круглые пятна на дереве. Она не пыталась их смахнуть. Все внутри онемело. Она снова стала той двадцатитрехлетней девчонкой, одинокой, потерянной, сидящей в пустой квартире и пишущей в блокнот слова, которые никогда не дойдут до адресата. Только теперь адресат сидел напротив и слышал все.

Она рискнула поднять взгляд. Ян сидел, застыв, как и она. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты, смотрели не на нее, а куда-то сквозь нее, в прошлое. Его губы были плотно сжаты, но нижняя губа слегка дрожала. Он медленно покачал головой, словно отгоняя какую-то навязчивую мысль или образ.

– Невыключенный чайник… – прошептал он наконец, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. – Я его выключил. Я точно помню, что выключил. Перед тем как уйти.

Это было первое, что он сказал. Не «прости», не «я был идиотом», а о чайнике. Какая-то абсурдная, бытовая деталь, которая вдруг стала важной.

– Нет, – тихо сказала Лера, вытирая тыльной стороной ладони щеку. – Он простоял включенным весь день. Пока я не вернулась с работы вечером. Вода выкипела, и он отключился сам. Дно было все в накипи.

Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде промелькнуло нечто новое – не враждебность, а недоумение. Первое несоответствие в памяти. Первая трещина в их общей, казалось бы, истории расставания.

– Ладно, – Ян сглотнул, перевел взгляд на стопку писем. – Моя очередь.

Он взял следующий конверт. Белый, плотный. Его почерк. Ноябрь. Он вскрыл его так же осторожно, как она, и развернул лист. Его письмо было написано более разборчиво, но строки тоже плясали, а в некоторых местах чернила были смазаны, будто на бумагу что-то капнуло.

Он сделал глубокий вдох и начал читать. Его голос, обычно такой уверенный и низкий, сначала срывался, но потом нашел свой ритм, стал монотонным, как будто он читал чужой текст.

– «Лера. Бангкок. Здесь жарко, влажно и пахнет жареными насекомыми, канализацией и надеждой. Последнего, впрочем, все меньше.

Прошел почти месяц. Я не знаю, что ты делаешь, как ты. Иногда мне кажется, что я слышу твой смех в толпе на рынке. Оборачиваюсь – конечно, не ты. Какая-то тайка или туристка.

Я пытаюсь злиться на тебя. Это проще, чем чувствовать то, что я чувствую на самом деле. А чувствую я себя дерьмом. Трусливым, ничтожным дерьмом, которое сбежало, не объяснившись.