Чтение книги: Осколки шкатулки желаний

Предательство моего проекта, моей сказки. Я не виню тебя сейчас. Понимаешь? В этом письме нет обвинений. Есть только констатация факта: мы хоразного разного. Я – стабильности, определенности, движения по плану. Ты – свободы, простора для маневра, возможности ошибаться и менять решения. И самое ужасное, что я до сих пор не знаю, можно ли это совместить. Возможно, некоторые люди просто не созданы для совместного пути. Их дороги какое-то время идут параллельно, а потом расходятся. Навсегда. Я отпускаю тебя. Пишу эти слова и плачу, но это слезы не обиды, а смирения. Я отпускаю того Яна, которого любила, и ту Леру, которая его любила. Они останутся там, в прошлом. А я… я пойду дальше. Попробую построить жизнь, в которой не будет такого грандиозного, всепоглощающего проекта под названием «Любовь». Может быть, я научусь любить по-другому. Меньше, но свободнее. Или просто научусь жить одной, без этой постоянной оглядки на кого-то. Я надеюсь, что у тебя все будет хорошо. Что ты найдешь свою свободу, наполненную смыслом. Что однажды ты встретишь кого-то, кто не будет пытаться втиснуть тебя в рамки своих ожиданий, а будет просто радоваться тому, какой ты есть. А я… я, наверное, еще долго буду бояться снова кого-то полюбить. Чтобы не повторить тех же ошибок. Чтобы не начать снова строить планы, чертить графики, требовать гарантий. Это мое последнее письмо тебе. Дальше – только тишина и работа по восстановлению самой себя. Кирпичик за кирпичиком. Осколок за осколком. Будь счастлив, где бы ты ни был. Лера.» Она закончила и опустила листок на стол. Слез не было. Они, казалось, высохли за те семь лет, что она носила это признание в себе. Но внутри все сжалось в ледяной, тяжелый ком. Она не смотрела на Яна. Боялась увидеть в его глазах жалость, неловкость, раздражение или, что было бы хуже всего, равнодушие. Тишина, наступившая после последнего слова, была абсолютной, гробовой. Даже гул города за окнами словно стих. Лера слышала только бешеный стук собственного сердца и тихое, прерывистое дыхание Яна. Она смотрела на свои руки, лежащие на столе по обе стороны от письма. Руки реставратора, способные воскрешать красоту из праха, оказались бессильны перед простой, человеческой правдой, которую они только что обнародовали. – Боже, – наконец прошептал Ян. Его голос был хриплым, сдавленным, будто его горло сжала невидимая рука. – Лера… Она подняла на него глаза. Его лицо было искажено такой мукой, таким потрясением, что она невольно отшатнулась. Он не выглядел равнодушным. Он выглядел так, будто его только что ударили обухом по голове. Его глаза, широко раскрытые, были полны не жалости, а какого-то ужасающего прозрения, смешанного с болью. – Ты… ты ждала предложения? – произнес он, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация немыслимого, как приговор самому себе. – Все это время… я… я понятия не имел. Ни малейшего. – Я знала, – тихо сказала Лера. – Я знала, что ты не знал. Потому что я боялась сказать прямо.