Чтение книги: Осколки шкатулки желаний

Ее взгляд упал на забытые им на столе листы письма. Она медленно протянула руку и взяла папиросную бумагу с карандашными строчками. Бумага была настолько тонкой, что свет из окна просвечивал сквозь нее, делая буквы еще более призрачными. Она прочла еще раз последние строки: «Я больше не буду писать. Это бессмысленно. Счастливого Нового года, Лера. Если ты это вообще прочтешь. Что маловероятно». Горечь и окончательность, звучавшие в этих словах, сжали ей сердце. Он действительно думал, что это конец. Полный, бесповоротный. И для него, видимо, так оно и было. Он отрезал себя от прошлого, уехал на край света, пытался найти себя в физическом труде, в чужой культуре. А что делала она? Она тоже отрезала. Но иначе. Она замуровала прошлое в себе, покрыла его слоями профессиональных успехов, холодной вежливости, безупречного вкуса и полного отказа от каких-либо серьезных отношений. Она не бежала в горы Таиланда. Она построила крепость здесь, в центре своего города, и стала ее единственной хозяйкой и узницей.

Стремление к порядку, к контролю, к идеальной реставрации – все это было не просто профессией. Это было бегством. Бегством от хаоса чувств, от боли, от непредсказуемости человеческих отношений. В ее мире трещины на фарфоре можно было заделать так, что их не будет видно. Сломанные детали – воссоздать. Потемневший лак – очистить. Все было поправимо, все подчинялось законам химии, физики и ее собственного мастерства. Человеческие сердца, как выяснилось, были сделаны из другого, менее податливого материала.

Она аккуратно сложила его письма, положила их обратно в желтый конверт и отнесла к футляру, где уже лежали их первые прочитанные послания и два найденных осколка. Она смотрела на эту странную коллекцию: разбитое искусство и разбитые чувства, собранные вместе безумцем, который, кажется, считал, что одно может исцелить другое.

Правила Антона. «Одно письмо в день. Вслух. Вместе». Это была не игра. Это был ритуал. Ритуал совместного проживания давно ушедшей боли. Принудительная терапия, назначенная с того света. И они, как послушные пациенты, уже вовлечены в процесс. Отказаться теперь значило признать поражение. Признать, что они все еще боятся этой боли так сильно, что не готовы встретиться с ней лицом к лицу. А они оба, как она понимала, не были людьми, легко признающими поражение.

На следующий день Лера проснулась с чувством тяжелого, но четкого обязательства. Сегодня будет ее очередь читать. Она знала, какое письмо следующее в стопке – ее, написанное в январе, через несколько месяцев после его отъезда. Она смутно помнила его содержание – там уже было меньше истерики, больше аналитической печали и каких-то бытовых деталей. Она готовилась к этому как к операции – с холодной решимостью, но и с внутренней дрожью.