Чтение книги: Осколки шкатулки желаний

– Антон хотел, чтобы мы это поняли, – сказала она. – Не для того, чтобы оправдаться. А чтобы… перестать быть заложниками этой драмы. Чтобы увидеть ее масштаб. Реальный. Человеческий. А не мифический.

– И что, по-твоему, мы должны теперь сделать? Простить друг друга? Обняться и пойти вместе пить кофе, как ни в чем не бывало? – в голосе Яна снова зазвучала издёвка, но на этот раз направленная, казалось, на самого себя.

– Нет, – резко ответила Лера. – Ничего мы не должны. Он не оставил инструкций по финалу. Только правила игры. Читать. Искать. Собирать. Возможно, понимание – и есть конечная цель. Чтобы разобрать завалы, как он и написал. А что строить на расчищенном месте… это уже наше дело.

Ян внимательно посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнуло уважение.

– Ты всегда была умнее меня в таких вещах. В рефлексии.

– Я просто семь лет тренировалась, разбирая чужие истории по косточкам, – горько улыбнулась она. – Прячась за чужими трещинами, чтобы не видеть своих.

Они снова замолчали, но напряжение между ними на этот раз было не враждебным, а скорее сосредоточенным, почти интеллектуальным. Они были как два исследователя, изучающие карту местности, где оба когда-то потерпели крушение.

– Завтра? – спросил Ян, уже привычным жестом начиная укладывать письма и осколки обратно.

– Завтра, – кивнула Лера. – Следующее письмо – мое, мартовское.

– Буду ждать с нетерпением, – произнес он, и в его тоне снова прозвучала та же легкая, самоироничная нотка, что и вчера.

Он собрался, попрощался и вышел. Лера осталась одна, но на этот раз одиночество не было таким гнетущим. Она подошла к окну и смотрела, как он выходит из подъезда и идет по двору, засунув руки в карманы, его фигура казалась меньше, уязвимее на фоне огромного, давящего города. Она думала о его февральском письме. О пустоте. О свободе, ставшей тюрьмой. Она представляла его в том душном офисе в Бангкоке, торгующимся за полпроцента скидки на шелк, и ее сердце сжималось от странной, почти материнской жалости. Не к нему, а к тому молодому парню, которым он был, и который так жестоко ошибался, думая, что география может исцелить внутренние раны.

Она повернулась и посмотрела на ряд осколков в футляре. Они лежали там, холодные и блестящие, как слезы, превратившиеся в камень. Антон был гениальным безумцем. Он заставил их не только слушать боль друг друга, но и видеть ее – буквально, материально, в виде этих хрупких, изумительных по красоте осколков. И в этом был ужас и исцеление одновременно. Ужас – от наготы и беззащитности. Исцеление – от того, что они, наконец, перестали быть одинокими узниками своих версий прошлого. Теперь у них была общая карта их общих руин. И по ней, шаг за шагом, письмо за письмом, осколок за осколком, они медленно, мучительно, но все же шли навстречу друг другу. Не как влюбленные, а как выжившие после одной и той же катастрофы. И в этом, возможно, и заключался первый, самый важный шаг к любому возможному будущему.