Чтение книги: Голос, спрятанный в молчании

Но моё лето прошло в ежедневных визитах в больницу. В конце июня мы с Лесли превратили её палату в наш собственный Париж. Развесили по стенам постеры с Эйфелевой башней, картинки с Монмартра и принесли книги на французском. У меня был ярко-красный берет, у неё — элегантный чёрный. Мы читали вслух историю Франции, смеялись, пытаясь заглушить страх, а потом приходила медсестра. Она осторожно клеила пластырь на её тонкую руку, к которому крепилась длинная трубка от пакета с прозрачной жидкостью. Лесли называла это «зельем от вредности», и даже тогда она старалась улыбаться. Но я видела её взгляд — испуганный до глубины души.

А потом наступал «метод очищения ведьмы», как мы это называли.

— Кажется, врачи пытаются отравить мою чёрную ведьму, — Лесли говорила сквозь спазмы, и её голос был изломан болью. А я, сжимая в дрожащих руках металлический тазик, плакала, пока её выворачивало наизнанку.

Я приезжала к ней каждый день. Была рядом, когда с её головы осыпались последние блестящие чёрные кудри, теряя свою магию. Даже когда её совсем выматывало, когда силы покидали её хрупкое тело, она просила: . И я читала, монотонно, сквозь ком в горле, а она слушала, и сквозь смертельную усталость пробивались её старые, знакомые шутки — то колкая реплика, то ворчание про очередного напыщенного герцога из наших любимых романов.

Когда она засыпала, я подкрадывалась к двери и ловила обрывки разговоров врачей: «ремиссия», «лейкоциты», «костный мозг»... Я не понимала этих чужих, страшных слов, но по тревожному тону взрослых догадывалась, что «ремиссия» — самое желанное и волшебное из них. Сильнее любого нашего детского заклинания.

Во мне клубились безнадёжность и надежда. От некоторых палат пахло слезами, горем, а из других доносился смех — туда приходили бывшие пациенты, уже здоровые. Они были живым, осязаемым доказательством, что выход есть. Что магия существует.

И я отчаянно надеялась...

Мы продолжали путешествовать по воображаемым странам, меняя плакаты на стенах. Перечитали всю мою библиотеку. Я делала за неё домашнюю работу, рассказывала о школе. Мы даже отметили её день рождения. С капельницей. Лесли прилепила скотчем к ней маленькую свечку. Таким был её праздничный торт.

Потом прошли Хэллоуин, Рождество, Новый год и моё пятнадцатилетие — всё это мы встретили в больнице. Родители не ругали меня за то, что я пропадала там. Наоборот, гордились, что я и в школе лучшая, и до самого отбоя провожу с ней время. По сложившемуся ритуалу, папа вечером забирал меня, а после уроков я сама добиралась на автобусах. Заходила в газетный киоск, покупала красивые открытки с видами Лондона и писала на них пожелания для Лесли. Их собралось много. Мы даже соорудили специальную коробку, где хранились открытки, та самая свечка и другие мелочи, скрашивавшие её лечение.

— Ну что, взрослая подружка, — начала она, держа меня за руку. — Я ничего банального тебе желать не буду. Но пообещай мне...

Я перебила её, всё ещё надеясь, что она войдёт в ремиссию.