Чтение книги: Хроники Эмигранта

Сон не был сном. Он был математикой. Адам существовал как распределенное уравнение в холодном кристалле памяти, и его сновидение состояло из бесконечного, беззвучного падения сквозь слои архивированных данных. Ни образов, ни чувств — только энтропия и ожидание.

А потом уравнение начали решать.

Первым чувством стала не боль, а глубокая, всепоглощающая неправильность. Его новое сердце сокращалось с метрономной точностью, которой оригинал позавидовал бы. Легкие, никогда не знавшие смога и пыльцы, втянули стерильный азотно-кислородный коктейль. Это было похоже на загрузку операционной системы на безупречное, но абсолютно чужое «железо». Гул «Эмигранта» передавался через гель капсулы прямо в кости, низкой, утробной вибрацией, от которой чесались зубы.

Он распахнул глаза не от усилия, а словно по команде. Перед взором поплыли строки диагностики, проецируемые прямо на сетчатку: «Зрачковый рефлекс: норма. Внутриглазное давление: стабилизировано». Мир состоял из размытых цветовых пятен и непонятных символов. Адам попытался сглотнуть, и мышцы горла сработали с задержкой, вызвав приступ тошноты.

«Процесс соматической интеграции: 78%. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие», — голос «Матри» был повсюду, он не имел источника, а словно рождался внутри барабанных перепонок.

В соседней прозрачной капсуле зашевелилась она. Гелиевая взвесь еще не полностью стекла, искажая силуэт, но он узнал бы ее по одному движению плеча. Наоми. Наоми из его снов, где они были единым целым, а не двумя отдельными вселенными. Она прижала ладонь к стеклу изнутри, и этот жест, полный беспомощности и узнавания, пронзил его острее любого копья.

— Инициализация, — произнесла Наоми одними губами, когда они наконец выбрались из своих саркофагов и стояли, держась друг за друга, чтобы не упасть на мокром, холодном полу. Ее новое лицо было лицом двадцатипятилетней девушки, но взгляд был старше. Намного старше.

— Инициализация, — эхом отозвался Адам. Это был их старый пароль. Слово, которое они говорили друг другу после каждой крупной ссоры, как напоминание: мы начинаем с нуля, с чистого листа. Но сейчас это слово отдавало горечью.

Где-то справа, сдавленным, чужим голосом, Винсент Чейз матерился. Но это была не привычная, язвительная ругань гения, ненавидящего несовершенство мира. Это был хрип раненого зверя. Он стоял на коленях перед своей капсулой и дрожащими пальцами водил по ее гладкой поверхности, словно пытаясь найти щель, чтобы открыть ее снова и спрятаться внутри.

— Мой кэш, — бормотал он. — Где мой мнемонический кэш? Там были формулы... Я видел их. Они исчезли. Кто стер мой кэш?!

Сабина Ли, которая до этого момента неподвижно стояла в тени, сделала шаг вперед. Свет выхватил ее лицо, и Адам увидел тонкие, как паутина, красные прожилки в ее глазах — следствие разрыва капилляров при резком перепаде давления.