Чтение книги: Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело

– Несчастному уже ничем нельзя было помочь. Следовало позаботиться о бедной мисс Стоунер, в скором будущем миссис Армитедж, чтобы она смогла этой самой миссис Армитедж сделаться, ведь, если помните, у нее на носу… то есть, я хотел сказать, ей как раз предстояла свадьба и еще вдобавок продажа Сток-Морана. Нелицеприятная правда о ее отчиме вызвала бы кривотолки в округе, что могло серьезно повредить ее интересам. Я просто обязан был это учитывать. Оскверненный коварным умыслом дом с залитыми ядом комнатами, среди которых неприкаянно скитался бы призрак кровавого убийцы, вряд ли кто согласился бы купить даже за бесценок. Кстати, и автор «Пестрой ленты» по его же признанию, сделанному в самом начале новеллы, счел возможным предать миру эту историю в подлинном виде только после недавней смерти миссис Армитедж, то есть той самой бывшей мисс Стоунер до замужества, упомянув про данное ей слово хранить тайну. Точно такое же обязательство был вынужден взять на себя и я. А кроме того я все же пытался по-своему спасти беднягу. Я даже специально позволил змее полностью заползти в комнату, чтобы не дать ей уйти. Когда я кричал: «Вы видите ее?» доктору Уотсону, я имел в виду не змею, а дырку, то есть вентиляционное отверстие, намекая, чтобы он заткнул его и отрезал болотной гадюке, самой опасной змее Индии отступление, но мой помощник немного растерялся и не сообразил, а подробно разжевывать времени не было. Змея рванулась назад в вентиляцию, и тогда я, ухватив ее за хвост, стал кричать уже Ройлотту, чтобы он был настороже, потому что она убивает за десять секунд. Но он, вероятно, не расслышал, потому что двери обеих комнат были плотно закрыты, а единственное отверстие, через которое мой крик мог донестись до ушей погибшего, то есть вентиляционное, было небольшого диаметра и потому почти без зазора заткнуто телом змеи. Да, хоть я и знал, что доктор убийца, и что он, предупрежденный мною, попытается устранить улики, а может, и снова совершить убийство, допустим, ближе к концу ночи, когда все успокоятся и опять уснут, все же мое стремление спасти жизнь даже такого человека было сильнее. Всему этому я внимал со смешанным ощущением. Узнать от Холмса, что я, видите ли, тугодум, упустивший змею, было еще обиднее, чем услышать его же слова о пригодности моей головы для кочерги. Пусть в обоих случаях такие находки и являлись, возможно, единственным выходом избежать западни Файнда, вопрос, почему снова для этого пришлось пожертвовать не кем-нибудь, а мною, не выходил у меня из головы. И ведь этим отплатил мне человек, который полагает, что обязан мне таким замечательным рассказом! Что же он станет обо мне говорить, если когда-нибудь прозреет?! И все-таки, главными моими чувствами при наблюдении за тем, как удачно Холмс лавировал между расставленными адвокатом истца ловушками, были восхищение и стыд.