Чтение книги: Осколки шкатулки желаний

Этот маленький, почти бытовой жест – помнить, как он пил кофе семь лет назад – заставил его внутренне сжаться. Это была не попытка сближения, а скорее профессиональная точность реставратора, для которой важна каждая деталь контекста.

– Спасибо, – кивнул он, снимая куртку. – Турецкий – да, люблю.

В мастерской пахло теперь не только скипидаром и стариной, но и густым, пряным ароматом свежесваренного кофе. На столе, уже очищенном от вчерашних круассановых крошек, стояла маленькая медная джезва и две фарфоровые чашки без ручек, пиалы. Рядом – блюдце с кусковой сахарной пудрой и крошечная серебряная ложка. Все было приготовлено с тем же безупречным вниманием к деталям, с каким она подходила к своей работе.

Они сели. Молчание повисло между ними, но сегодня оно было иного качества. Оно было насыщено ожиданием, почти физически ощутимым. Они уже прошли через первые, самые шоковые этапы. Теперь начиналась рутина боли – методичное, день за днем, погружение в хронику собственного падения.

– Ну что, – начала Лера, наливая кофе. Густая, темная жидкость со джазвой текла в чашку, поднимая облачко пара. – Февраль?

– Февраль, – подтвердил Ян, вынимая из конверта стопку и находя нужный. Конверт был простым, белым, но на ощупь влажным, будто его когда-то клали на мокрую поверхность. Почерк на нем был размашистым, но сбивчивым. Он взял чашку, почувствовал, как жар керамики согревает ладони, и сделал небольшой глоток. Кофе был крепким, горьким, без молока и сахара – именно таким, каким он любил его тогда. Еще одна деталь, которая ударила по нему с неожиданной силой.

Он вскрыл конверт. Внутри лежало два листа, исписанных с обеих сторон. Бумага была разной: первый лист – из блокнота, второй – казенный, с логотипом какого-то банка, видимо, взятого на память о неудачном собеседовании. Чернила были синими, но на втором листе часть текста была написана черной шариковой ручкой, которая то и дело сбоила, оставляя пропуски и кляксы.

Ян откашлялся, отпил еще кофе, чтобы смочить внезапно пересохшее горло, и начал читать. Голос его вначале был ровным, почти бесцветным, но постепенно в него стала пробиваться жесткая, металлическая нотка, нотка человека, который пишет сквозь зубы, через силу.

– «Лера. Февраль. Бангкок снова. Жара здесь стала другой – не экзотической, а утомительной, липкой, как сироп. Она въедается в кожу, в одежду, в мысли.

Я нашел работу. Не ту, о которой мечтал: не «поиск себя в помощи другим» или «погружение в древнюю культуру». Я устроился менеджером по закупкам в небольшую компанию, которая торгует текстилем между Таиландом и Вьетнамом. Моя задача – сидеть в душном офисе с кондиционером, который хрипит, как астматик, и торговаться по телефону с поставщиками, пытаясь сбить цену на партию шелка или хлопка на полпроцента. Это скучно, душно, меркантильно. И это абсолютно не то, ради чего я, как мне казалось, сюда приехал.