Чтение книги: Осколки шкатулки желаний

«Ты талантливый, Ян, но ты размазня. У тебя нет стержня». Возможно, ты была права. И мой отъезд – это попытка найти этот стержень. Или доказать тебе, что он есть. Хотя тебе уже все равно. Я пишу это при свете керосиновой лампы. Москиты бьются о сетку. Жарко. А мне холодно. Все время холодно, с тех пор как я ушел. Не знаю, зачем я это пишу. Наверное, просто чтобы не сойти с ума от одиночества. Или чтобы сохранить хоть какую-то связь с тобой, даже если это связь из односторонних, никогда не отправленных слов. Ян.» Он перевернул лист. Следующий был на обороте счета. – «Сегодня был инцидент. В школе сломался старый шкаф. Я его чинил. Один из местных парней, учитель, смотрел на мои руки и сказал: «У тебя руки интеллигента. Ты не для этой работы». Он сказал это беззлобно, просто как констатацию. А я вдруг так разозлился. Чуть не ударил его. Потом понял, что злюсь не на него. А на себя. И на тебя. Потому что эти «руки интеллигента» – они отчасти и твои. Ты всегда следила, чтобы я мыл их после гаражей и мастерских. Ты покупала мне какой-то специальный крем, когда они обветривались. Ты вкладывала в них образ того мужчины, которым я должен был стать: с чистыми, ухоженными руками, которые подписывают важные бумаги или держат бокал на приеме. А мне всегда хотелось, чтобы они были в царапинах, в масле, в земле. Чтобы они что-то создавали, а не просто перемещали документы. Мы спорили об этом. Ты не понимала. Говорила, что я не ценю свои возможности, свой потенциал. А я не понимал, почему мой потенциал должен измеряться твоими мерками. Сейчас мои руки в царапинах и мозолях. И я не знаю, нравится ли мне это. Но по крайней мере, они мои. Целиком. Иногда я просыпаюсь ночью и мне кажется, что ты рядом. Я протягиваю руку – конечно, пустота. Это самое страшное. Не боль, а привычка. Привычка к твоему присутствию, которая оказалась сильнее любви. Она как ампутированная конечность, которая все еще болит. Я все еще не знаю, что сказать тебе, если бы мог. Наверное, просто «прости». За все. Ян.» Третий лист, на папиросной бумаге, был самым коротким. Карандашные буквы почти стерлись. –«Новый год будет скоро. Здесь его почти не отмечают. Я буду один. Куплю бутылку местного виски и выпью за нас. За тех, кем мы были. И за тех, кем мы не стали. Я больше не буду писать. Это бессмысленно. Счастливого Нового года, Лера. Если ты это вообще прочтешь. Что маловероятно. Ян.» Он закончил и откинулся на стуле, уставившись в потолок. Глаза его были сухими, но в них стояла такая пустота, что было страшно. Лера слушала, не двигаясь. Ее руки были сжаты в кулаки под столом. Эти письма были другим Яном. Не тем, который злился и обвинял, а тем, который тосковал, сомневался, страдал. Тем, который был ранен ее словами о «размазне». Она помнила тот разговор. Она сказала это в сердцах, от отчаяния, потому что видела, как он тратит время на ерунду, вместо того чтобы готовиться к экзамену, который был важен для его будущей карьеры. Она хотела подстегнуть его, заставить собраться.