Чтение книги: Осколки шкатулки желаний

Основа, как она и предполагала, – дерево, вероятно, орех или красное дерево, но сейчас его почти не было видно. Поверхность, и крышка, и стенки, и даже дно, было сплошь покрыто инкрустацией. Мозаика из пластинок перламутра, вырезанных в виде сложных геометрических узоров – классическая исламская гирих. Между перламутром – вставки из темной слоновой кости, образующие контрастный рисунок, и крошечные, не больше булавочной головки, вкрапления камней: бирюзы, сердолика, лазурита. Работа была потрясающей, ювелирной. Каждый кусочек перламутра был отполирован до мягкого, внутреннего свечения, которое даже в этом искусственном свете переливалось всеми оттенками молочно-белого, голубоватого и розоватого. Это была работа мастера, возможно, дворцового, ценный антиквариат, который мог бы занять почетное место в музее или в коллекции какого-нибудь шейха. Но вся эта красота, все это великолепие было разрушено. Шкатулка была разбита. Не просто треснула, а именно разбита на несколько крупных и множество мелких фрагментов, которые все еще лежали на своих местах, удерживаемые, видимо, тканью ложемента и, возможно, остатками старого клея. Через всю крышку зияла зловещая, черная трещина, от которой, как от удара молнии, расходились более мелкие. Один из углов был полностью отколот, и кусочек перламутра с узором лежал рядом, на шелке. На боковой стенке не хватало целого сегмента мозаики, обнажившего темное, почерневшее от времени дерево основы. Это было похоже на лицо прекрасной женщины, изуродованное ударом камня. Картина разрушения вызывала у Леры, реставратора до мозга костей, почти физическую боль. Ее пальцы сами собой потянулись к осколкам, желая прикоснуться, оценить масштаб урона, понять, можно ли собрать это снова. Это был инстинкт. Но затем ее взгляд упал внутрь шкатулки, сквозь щели в разбитой крышке и через зияющий пробой в стенке. И инстинкт реставратора отступил, сменившись леденящим ужасом узнавания. Внутри, среди острых краев сломанного дерева и осыпавшихся крошечных фрагментов перламутра, лежала не драгоценность. Не колье, не старинные монеты, не слиток золота. Там лежала пачка бумаги. Не пергамент, не старинные свитки, а обычная, современная бумага. Конверты. Письма. Конверты были разные: белые, кремовые, голубые, некоторые в клеточку, оторванные от блокнота. Они были сложены стопкой, перевязаны дважды – простой бечевкой и поверх нее темно-бордовой, выцветшей шелковой лентой, завязанной небрежным бантом. На верхнем конверте, том самом голубом, в клеточку, стояли чернильные, уже поблекшие от времени буквы. И почерк… Лера замерла. Дыхание перехватило. Весь мир сузился до этого клочка бумаги в клетку, до этих неровных, знакомых до боли, до судороги в пальцах линий. Это был ее почерк. Ее собственный, студенческий, нервный, угловатый почерк, который с годами стал более округлым и уверенным, но основы остались. Она узнавала каждую засечку, каждый нажим, каждый характерный наклон буквы «т» и завиток у «д». И адрес…