Чтение книги: Капитан Марвел. Быстрее. Выше. Сильнее

Вторая кроссовка продолжает болтаться.

– Короткую речь или речь Дэнверс? – спрашивает Мария, не в силах удержаться от улыбки.

Я торжественно вытягиваю одну руку, требуя тишины.

– Я знаю, что мы начали соседками по комнате и потом стали друзьями, но я буду польщена, если... – Нет. Я загнала себя в своего рода речевой угол.

Я пытаюсь начать сначала.

– Я считаю тебя своей сестрой, – говорю я громко и механически, словно бы за то время, что Мария была в ванной, я повредила барабанную перепонку.

Я по-прежнему непонятно почему держусь за кроссовку, словно это список, переполненный перечнем наших неотъемлемых прав. Мария молчит. Я прочищаю горло.

– Вот и всё. Вся моя речь.

А затем я кланяюсь. Сама не знаю, почему. Я плюхаюсь на кровать и начинаю натягивать вторую кроссовку.

– Мне кажется, что мы застряли в обществе друг друга на всю жизнь с того самого первого дня, как поднялись в воздух на «Мистере Гуднайте». Помнишь этот день?

Мария подходит и садится рядом со мной на постель.

– Каждую секунду, – говорю я.

– Ты впервые полетела на нём, а я стояла рядом с ангаром тридцать девять вместе с Бонни в ожидании тебя и переживала заново каждый момент нашего полёта, – говорит Мария.

Я киваю.

– Я помню.

– Ты выпрыгнула из той кабины, подбежала ко мне и...

– Я обняла тебя, – говорю я.

Мария пожимает плечами. У меня по щекам текут слёзы.

– С того самого момента я считаю тебя своей сестрой, – говорит Мария, но её обыденный тон выдают заполненные слезами глаза.

Я сглатываю.

– Я понятия не имею, что я такого сделала, чтобы заслужить такую подругу, как ты.

– Ты не просто заслуживаешь такого друга, как я. Ты заработала себе такого друга, как я, – говорит она.

Я плотно сжимаю губы, пытаясь совладать с эмоциями. Не помогает. Разумеется, не помогает. Могла бы уже и привыкнуть.

– Дружеские обнимашки будут выглядеть странно, не так ли? – спрашиваю я.

– Мы пересекли Рубикон странных поступков много месяцев назад, Дэнверс, – говорит Мария, наклоняясь ближе и сгребая меня в объятия.

– Я застряла на Рубиконе странных поступков на долгие годы, – шепчу я ей в ухо, и Мария смеётся.

* * *

Спустя несколько минут мы выбегаем на поле.

– Вы опоздали, – замечает Бьянки.

– Мы плакали и обнимались, – с улыбкой говорю я.

– Я так и знал, что вы, девочки, занимаетесь этим в своих комнатах, когда нас нет рядом, – практически себе под нос бормочет Дель Орбе.

– Думаю, сегодня нам не нужно особенно напрягаться на пробежке. Второй день Признания самый тяжёлый, а завтра нам ещё гонку к скале бежать, – говорит Мария.

– А это восемь километров, – добавляю я.

Мы начинаем разминать наши упругие икры и руки, всё ещё саднящие после вчерашних нагрузок.

– Так что, вы расскажете нам, из-за чего плакали и обнимались? – спрашивает Бьянки.

– Я буду очень скучать по всему этому, только и всего, – говорю я, оглядываясь по сторонам и широко распахивая руки, словно собираюсь обнять всю нашу группу одним движением рук.