Чтение книги: Человек-Паук. Майлз Моралес. Крылья ярости

Да и с чего бы было по-другому? Когда план Стервятника, Дока Ока и Зловещей Шестерки провалился и злодей угодил в тюрьму, его ждали долгий судебный процесс и тюремное заключение, поскольку его сочли опасным для общества, а еще потому, что там ему самое место.

Однако эта девушка явно была с ним заодно, и говорить свое мнение было бы не самым разумным вариантом. По этой причине я нервно сглатываю и придумываю другой ответ.

– Ну, – мямлю я. – Наверное, можно было бы отправить ему открытку или в гости зайти…

– А вот я, – говорит она, нажимая на кнопку на левом плече, – думала о нем все время.

Крюки сжимают мне плечи с такой силой, что я стискиваю зубы, кости мои едва не ломаются. Я пытаюсь вырвать руки из оков, но ничего не получается. Я застрял, и мне придется слушать ее монологи столько, сколько она сочтет нужным.

Или пока я не придумаю, как выбраться.

– Каждый долгий день из ста восьмидесяти, проведенных им в Райкерс, пока «Вороны» его не освободили. Это четыре тысячи триста двадцать часов. Двести пятьдесят девять тысяч двести минут. – Мой металлический Голубь замолкает, бросает рассеянный взгляд на потолок, словно растерялась… Я решаю помочь.

– Пятнадцать миллионов…

– Это пятнадцать миллионов секунд! – выпаливает она, будто успела посчитать сама. – Знаешь, что это такое для старика? Не знать, где твоя семья, не знать, сколько тебе осталось жить на этом свете?

Вряд ли я когда-нибудь об этом размышлял. Стервятник и правда уже успел состариться, и, видимо, сидеть в одиночестве в бетонной клетке в Райкерс, не зная, сколько еще осталось, довольно грустно. Но, может, ему стоило подумать об этом раньше? До того, как начать разбойничать в Бруклине и угрожать жизни людей?

Крюки сжимаются еще сильнее, и я, пусть и бессмысленно силясь освободиться, постепенно впадаю в истерику и начинаю считать последние секунды на этом свете. Я знаю, как происходят такие схватки. Сейчас как раз тот этап, когда злодей долго-долго изливает душу и стыдит меня за прошлые проступки, а я могу осмотреться и придумать план побега.

Давай, Майлз! Соображай!

– Но, видишь ли, – продолжает она. – Я не могу на тебя злиться. Мы ведь с тобой очень похожи. Оба знаем, каково это, когда на тебя смотрят как на циркового урода.

Я теряюсь и даже забываю о попытках вырваться. В памяти всплывает лицо старика, который поливал растения и смотрел на меня как на бродячую собаку которая попортила чужой газон. В моем случае приземлилась метеоритом в его саду. Он смотрел на меня так, будто не знал, как реагировать – кричать, звонить в полицию, полить меня водой или все вместе.

– И когда на тебя нападают за то, что делаешь, что должен, – говорит она.

Взгляд, которым смерила меня хозяйка магазина, навсегда выжжен в моей памяти, и прямо сейчас я чувствую укол душевной боли, вспоминая, как она отходила меня метлой и назвала мерзавцем. Хотя меня и хуже обзывали. Но слышать такое от человека, которого я защищал… знать, что меня ненавидят за попытку помочь… Это больно.