Чтение книги: Мы, боги

Два кентавра кладут тело на носилки и накрывают его одеялом. Мне кажется вдруг, что убитый шевелится. То ли это рефлекторное подергивание, то ли моя галлюцинация.

– Это не первая жертва, – бормочу я. – Началось с Жюля Верна.

– Кто это сказал? – вскидывает голову Афина. Не думал, что у нее такой острый слух.

Я прячусь за другими. Сова таращит на лету свои глазищи. Когда она пролетает надо мной, я чувствую, как дрожит воздух от взмахов ее крыльев.

– В царстве богов пролилась кровь… Богоубийца – кто-то из ста сорока четырех учеников. – Лицо Афины выражает непреклонную суровость. – Я сумею его разоблачить и покарать. Уж поверьте мне, эта кара всех заставит содрогнуться.

– Сто сорок четыре минус один, нас теперь всего сто сорок три, – поправляет ее Прудон, так же мало впечатленный преступлением, как и угрозой возмездия.

Я, в отличие от него, потрясен и сжимаю в кулаке висящий у меня на шее анх.

Анх (иначе, крест) был в Древнем Египте символом богов и фараонов. Он имеет форму буквы Т с ушком вверху. Другое его название – «Узел Изиды», так как для египтян он олицетворял древо жизненной энергии, символ Изиды. Он служил напоминанием о том, что восхождение к добытому или желаемому божественному состоянию совершается путем фигурального развязывания узлов, запускающего эволюцию души. Анх находят в руках у Эхнатона и у большинства жрецов солнечного культа. На траурных церемониях его несли как ключ, отпирающий вечную жизнь и запирающий двери туда, куда нет хода непосвященным. Иногда его рисовали на лбу, между глазами, как знак обязанности нового посвящаемого хранить тайну. Знающий тайны загробного мира не должен никому их открывать под страхом их забвения.

Копты считали анх ключом от вечности.

У индуистов крест с ушком символизирует единство принципов активности и пассивности, то есть служит символом двух полов, соединяемых в андрогинной сущности.

– Вы не думаете, что мы собираемся совершить огромную глупость?

Мы с Эдмондом Уэллсом перелезаем через восточную стену Олимпии, используя в качестве веревки связанные простыни.

– Единственный способ проверить – сделать это, – отвечает мне он.

Мы медленно спускаемся.

– Жюль Верн сказал мне: «Главное, не ходите туда».

Здесь, видимо, я рассердил наставника своим занудством.

– Чего тебе, собственно, надо, Мишель? Чтобы мы продолжали бить баклуши и строить теории о том, что таится там, на вершине горы?

Теперь, когда он подбивает меня нарушить правила, я больше не узнаю в нем прежнего Эдмонда Уэллса, учившего меня выполнять законы Империи ангелов.

Когда мы достигаем основания стены, мои ладони от скольжения по веревке уже горят огнем. Мы торопливо прячем свои связанные простыни в рощице акаций. Отсюда нам видны всего две луны, гора выглядит еще более внушительно.

Олимп…

Мы пробираемся по высокой траве, держа курс на восток. Подъем становится все круче, луг уступает место все более частым перелескам, потом мы оказываемся в густом лесу. Подъем делается более пологим, и мы прибавляем шаг.