Чтение книги: Волк с Уолл-стрит

За ними шли «насдаки», которые считались классом ниже «голубых фишек». Им платили от трех до пяти сотен баксов, и они всегда требовали, чтобы ты надевал презерватив – или платил им офигительные дополнительные чаевые (я лично всегда платил). Потом шли шлюшки из «списка акций», эти были хуже всех – девицы с улицы или жалкие девушки по вызову, номера которых мы находили в порнографических журнальчиках или в телефонных будках. Эти обычно стоили сотню или даже меньше, и если у тебя не было презерватива, то на следующий день следовало сделать инъекцию пенициллина, а потом хорошенько помолиться, чтобы у тебя не отвалился член.

Но «голубые фишки» принимали кредитки, так почему бы не списать эти деньги со своих налогов? В конце концов, налоговой все это было прекрасно известно. Вообще-то в старые добрые времена, когда перепих в обеденный перерыв считался нормальным корпоративным стилем, налоговая называла подобную статью расходов «обедом с тремя мартини»! У них даже был специальный бухгалтерский термин для них – ПР, что означало «поездки и развлечения». А я просто позволил себе маленькую вольность и заменил ПР на ПС: «попки и сиськи»!

Но если отвлечься от этого вопроса, то у меня были куда более серьезные проблемы с отцом, чем сомнительные расходы по корпоративной кредитке. Дело в том, что он был самым скупым человеком, когда-либо жившим на этой планете. Ну а я, как бы это сказать, – в общем, я принципиально расходился с ним по вопросам управления моими деньгами, потому что не видел беды в том, чтобы проиграть полмиллиона долларов в казино, а затем бросить пятитысячную серую покерную фишку шикарной «голубой фишке».

Короче говоря, Безумный Макс чувствовал себя в «Стрэттон-Окмонт» как рыба, выброшенная из воды, или, точнее, как рыба, выброшенная куда-нибудь на Плутон. Ему было шестьдесят пять лет, то есть примерно на сорок лет больше, чем среднему стрэттонскому брокеру. При этом он был прекрасно образован, имел диплом бухгалтера, его IQ просто зашкаливал – а у среднего стрэттонца образования не было вообще, а ума было как у курицы. Он рос в другое время и в другом месте: в старом еврейском Бронксе, среди догоравших углей Великой депрессии, и часто не знал, что будет есть на ужин. И, как у миллионов других людей, выросших в тридцатые годы, его психика никак не могла избавиться от наследия Депрессии: он боялся риска, противился любым переменам и опасался сомнительных финансовых операций. Но теперь ему приходилось управлять финансами компании, вся деятельность которой была основана на мгновенных переменах и чей основной акционер, бывший к тому же его собственным сыном, был от природы склонен к риску.

Я глубоко вздохнул, встал с кресла, обошел вокруг стола и сел на его край. Потом скрестил руки на груди и с некоторым раздражением сказал: