Чтение книги: Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело

Не удивительно, что я сопротивляюсь до последнего, не позволяю сущности Дойла проникнуть в меня. Удивительно лишь, что Холмс с его выдающимся умом при всех моих бесконечных ошибках до сих пор не разоблачил меня. Ошибки, как я уже сказал, порождаются эмоциями, но я не могу не злиться на этого треклятого Дойла! Особенно, когда вижу, что фантазии автора все душнее в тисках обыденности, все требовательнее рвется она на волю. От агрессии Ройлотта пострадала даже наша кочерга (Как же! Позволила бы миссис Хадсон подобное!). Удивляет только, как автор не отследил несчастного доктора на предмет его причастности к гибели супруги. Железнодорожная катастрофа при Крью никак не могла обойтись без его участия, ведь всем известно: просто так поезда с рельсов не сходят.

При всем моем скепсисе по поводу фактов, которыми оперировал автор, один из них не мог не привлечь моего особого внимания. Не знаю, с какой целью, но Дойл в память об Элен посвятил ей довольно загадочную фразу, из которой следовало, что после ее смерти рассказчик якобы освободился от обещания хранить тайну произошедшего в Сток-Моране. Кого он представлял читателю в роли обладателя этой тайны – себя или меня? Не секрет, что не так уж мало поклонников его творчества полагают, что под этим именем скрываюсь именно я. То есть эти поклонники его творчества считают себя поклонниками моего творчества. К их числу принадлежит и миссис Хадсон, далеко не глупая женщина. Дойл имел уже тысячу возможностей дать понять окружающим, что доктор Уотсон совершенно не причастен к его шалостям. Но видимо, он лишен тщеславия, или оно сосредоточилось на чем-то ином, нежели литературная слава. Гораздо большее удовольствие ему доставляет эта игра в неопределенность. Я бы счел отсутствие ревности с его стороны добрым знаком, свойством благородного характера, но одновременно с этим так же очевидно проявляется его абсолютное равнодушие к тому, как терзает меня эта двусмысленная откровенно постыдная ситуация, в которую он меня поставил, не спросив согласия. Вывод беспощаден своей откровенностью. Дойл не собирается ревновать и не готов сжалиться, потому что не к кому, и некого. Я абсолютный нуль для него, меня попросту нет, так что и незачем беспокоиться. Он вспоминает обо мне, лишь когда наступает его ход в его же игре, когда надо передвинуть пешку. Особенно выводит меня из себя этот избранный им издевательский стиль изложения от первого лица, когда всем известно, что так близко рядом с Холмсом может находиться только его друг доктор Уотсон, когда мне и самому порой неясно, он или я занят тем, чтобы посвятить публику в дела великого сыщика.