Чтение книги: Осколки шкатулки желаний

Она знала, что он прав. Ее мастерская была не храмом, а мавзолеем. Мавзолеем для той любви, которая умерла, и для той девушки, которая вместе с ней. – Лукум, – вдруг сказала она, вспомнив про пакетик. – Ты принес его, чтобы подсластить пилюлю. – Кажется, пилюля оказалась размером с лошадь, – горько усмехнулся Ян. – Но давай попробуем. Может, хоть вкус остался прежним. Она развернула пакетик. Нежные, сахарные кубики, обсыпанные кокосовой стружкой, пахли розовой водой и детством. Она взяла один, отломила кусочек и положила в рот. Сладкий, душистый, липкий вкус расплылся по языку, неожиданно вызвав приступ ностальгии такой силы, что у нее снова навернулись слезы. Она вспомнила, как они ели такой лукум на каком-то восточном базаре, смеясь, облизывая пальцы, и он говорил что-то глупое про то, что теперь они связаны сладкой нитью судьбы. Ян тоже взял кусочек. Он долго держал его во рту, с закрытыми глазами, а потом кивнул. – Да, – прошептал он. – Вкус тот же. Они сидели в тишине, слушая, как тает сладость во рту, и глядя на осколки их разбитой шкатулки и разбитой любви. И впервые за все эти долгие семь лет между ними не было ни вражды, ни обиды, ни даже холодной вежливости. Было только это огромное, всепоглощающее чувство утраты и странное, щемящее чувство общности. Они были как два солдата, встретившиеся спустя годы после войны, в которой оба потеряли что-то самое важное. И теперь им нечего было делить, кроме памяти об общей катастрофе и о том сладком вкусе, что был до нее. После откровений мартовского письма воздух в мастерской, казалось, навсегда изменил свою плотность. Он стал тяжелее, насыщеннее, наполненным не просто запахами старины и химикатов, а взвесью невысказанных мыслей, признаний, которые повисли между ними, не требуя немедленного ответа, но и не позволяя вернуться к прежней, холодной дистанции. Прошло два дня, и вот они снова сидели друг напротив друга за большим столом, но на этот раз фокус сместился с конвертов и листков на сами осколки. Перед ними лежала не стопка писем, а ряд из шести перламутровых фрагментов, выложенных на мягком черном сукне – материале, который Лера использовала для фотофиксации особенно хрупких предметов. Черный фон делал переливы перламутра и темную патину слоновой кости еще более драматичными, а зияющие сколы и трещины – более зловещими. Лера работала. Это было ее состояние по умолчанию, ее способ существования в мире, и сейчас она с благодарностью ухватилась за эту возможность. На ней были увеличительные очки, ее пальцы в тонких латексных перчатках с ювелирной точностью манипулировали пинцетом, мягкой кисточкой из беличьего волоса и специальным реставрационным шпателем шириной не более трех миллиметров. Она не собирала шкатулку – до этого было еще далеко. Она проводила предреставрационное исследование.