Чтение книги: Осколки шкатулки желаний

И впервые за семь лет ее обида и гнев пошатнулись, уступив место другой, гораздо более сложной и болезненной эмоции – состраданию. Тишина мастерской после ухода Яна была иной, чем до его прихода. Раньше это была тишина сосредоточенности, наполненная почти осязаемым присутствием веков, заключенных в предметах, над которыми она работала. Теперь же тишина звенела. В ней отдавались эхом произнесенные вслух слова из семилетней давности, слова боли, растерянности, тоски, которые только что висели в воздухе между двумя взрослыми людьми, сидевшими среди этих спасенных реликвий. Лера стояла у своего рабочего стола, опершись костяшками пальцев о прохладную, отполированную годами поверхность дуба. Взгляд ее был расфокусированным, направленным куда-то внутрь себя, в те закоулки памяти, куда она давно уже не заглядывала. Она думала о том, как странно устроена память. Она хранила свою версию расставания как догму, как неопровержимый факт: Ян испугался ответственности, предпочел легкий путь бегства, бросил ее, не дав шанса на разговор, проявил малодушие и жестокость молчанием. Эта версия была твердой, как гранит, она служила фундаментом, на котором она выстроила свою новую жизнь – жизнь без иллюзий, без уязвимости, жизнь, где хрупкости было место только в профессиональной сфере, но не в личной. А теперь, за два дня, этот гранит дал глубокие, зияющие трещины. Оказалось, что под ним лежит другой слой – слой его правды. И эта правда не была однозначной. Она не оправдывала его полностью, но и не оставляла ее, Леру, на той моральной высоте, с которой она привыкла смотреть на прошлое. «Ты задушила меня точностью». «Ты пыталась построить из меня проект». «Я задыхался». Эти фразы крутились в голове, натыкаясь на ее собственные воспоминания: ее списки планов на общем холодильнике, ее раздражение, когда он вместо подготовки к экзамену возился с какой-то ерундой, ее страх перед будущим, который она пыталась компенсировать тотальным контролем над настоящим. Она хотела безопасности. А он воспринимал эту безопасность как тюрьму. Кто был прав? Оба. Или никто. Они были просто слишком молоды и слишком по-разному устроены, чтобы справиться с давлением взрослой жизни, которое обрушилось на них сразу после университета. Ее взгляд упал на забытые им на столе листы письма. Она медленно протянула руку и взяла папиросную бумагу с карандашными строчками. Бумага была настолько тонкой, что свет из окна просвечивал сквозь нее, делая буквы еще более призрачными. Она прочла еще раз последние строки: «Я больше не буду писать. Это бессмысленно. Счастливого Нового года, Лера. Если ты это вообще прочтешь. Что маловероятно». Горечь и окончательность, звучавшие в этих словах, сжали ей сердце. Он действительно думал, что это конец. Полный, бесповоротный. И для него, видимо, так оно и было. Он отрезал себя от прошлого, уехал на край света, пытался найти себя в физическом труде, в чужой культуре. А что делала она? Она тоже отрезала. Но иначе.