Чтение книги: Осколки шкатулки желаний

– Нет, вопросов нет, – произнесла она тихо, но четко, и первой опустила взгляд, ощущая это как маленькое, но унизительное поражение в немом поединке, который только что состоялся. Она поднялась с кресла, движения ее были немного скованными, как будто суставы заржавели от долгой неподвижности. Сунула ключ в внутренний карман пальто, где он лег тяжелым, неудобным грузом у самого сердца. Ей отчаянно нужен был глоток воздуха, не этого спертого, пропитанного прошлым, а свежего, холодного, уличного, который смоет с лица маску спокойствия и позволит, наконец, перевести дух.

Ян поднялся следом. Он оказался выше, чем она помнила. Или она просто забыла, каково это – чувствовать его рост, его физическое присутствие так близко, что между ними не было ни экрана телефона, ни океанов, ни лет.

– Банк, кажется, работает до шести вечера, – сказал он голосом, лишенным каких-либо эмоций, глядя куда-то в пространство над ее левым плечом. – Предлагаю встретиться там завтра, в семнадцать ноль-ноль. Если это вас устраивает.

Это была не просьба и даже не вопрос. Это была констатация факта, деловое предложение, лишенное всяких подтекстов.

Лера лишь кивнула, коротко и резко, не доверяя больше своему голосу. Она накинула пальто, не глядя на него, и, не прощаясь с нотариусом, вышла в коридор. Ее ноги сами понесли ее к лестнице, вниз, к стеклянным дверям, за которыми клубился серый, мокрый вечер. Только на улице, под ледяными иглами осеннего дождя, который мгновенно засеребрил ее волосы и плечи, она позволила телу содрогнуться от одной долгой, глубокой дрожи. Ключ в кармане жёг ткань подкладки, словно раскаленный уголь. «Ларчик желаний». Какие детские, какие жестокие глупости. Антон всегда был склонен к театральности, к красивым жестам, но это… Это переходило все границы. Он взял их общую боль, их разбитую, так и не сложившуюся историю и превратил ее в какой-то абсурдный, посмертный спектакль с реквизитом в виде старой шкатулки. Гнев, внезапный, белый и очищающий, подкатил к самому горлу, заставив сжать челюсти. Гнев на Антона, на его игру. На Яна, за его ледяное спокойствие. На себя – за то, что согласилась прийти сюда. На весь этот нелепый, срежиссированный смертью мир.