– Нет, – возразила Линь. – Нисколько. Ну, по крайней мере, в определенной степени.
Герберт ждал. Увидев, что она не собирается продолжать, он задрал подбородок чуть выше и сказал:
– Неужели, дорогая моя? Что ж… – Подавшись вперед, Герберт произнес тоном одновременно самоуничижительным и самоуверенным: – Юная леди, не молчите загадочно, просветите непонятливого старика.
– Нигилизм.
– Гм. – Герберт поджал губы. – Что за слово. Откуда оно?
Линь затянулась, посматривая одним глазом на англичанина.
– Это вьетнамская штука. Вы не поймете.
Герберт рассмеялся, вполне искренне, тряся кудрями.
– Юная леди, я из страны, которая когда-то повелевала всем миром, над которой никогда не заходило солнце. И эта же самая страна, моя дорогая Англия, теперь деспотический островок у берегов Европы. Унылое однообразие, дождь и полицейские дубинки, каждый божий день. Я прекрасно понимаю, что такое нигилизм.
– В таком случае мне ничего не нужно объяснять.
Герберт склонил голову, признавая справедливость ее слов, и закурил вторую самокрутку. Снова зажав ее между указательным и средним пальцами. Его покрасневшие еще больше глаза стали похожи на закат.
– Как, – спросила Линь, – умер Раймонд Чан?