Чтение книги: Мы, боги

– Нет, эта больше похожа на другую полубогиню, Персефону – воплощение времен года.

Я вдыхаю ее аромат. Похоже на ландыш и лилию. Скорее всего, это Весна. Я любуюсь ее золотистыми глазами, льняными волосами, хрупкими руками. Меня так и тянет к ней прикоснуться, но Эдмонд Уэллс не дает.

Я рассматриваю своих одноклассников, усевшихся там и сям. Здесь хватает знаменитостей: я узнаю художника Тулуз-Лотрека, романиста Гюстава Флобера, Этьена де Монгольфье, одного из двух братьев-изобретателей воздушного шара, мастера керамики Бернара Палисси, художника-импрессиониста Клода Моне, авиатора Клемана Адера, скульптора Огюста Родена. Из женщин мне знакомы драматическая актриса Сара Бернар, скульптор Камилла Клодель, физик Мари Кюри, актриса Симона Синьоре, танцовщица-шпионка Мата Хари.

Эдмонд Уэллс, сама галантность, подходит к последней.

– Здравствуйте, я Эдмонд Уэллс, а это мой друг Мишель Пенсон. Вы, кажется, Мата Хари?

Молодая брюнетка утвердительно кивает. Мы обмениваемся взглядами, не представляя, о чем дальше говорить.

Понемногу смеркается, мы собираемся на верхней галерее. В небе загораются сразу три луны, образующие треугольник. Вершина горы Олимп по-прежнему окутана туманом.

От нетерпения я громко задаю не дающий мне покоя вопрос:

– Что там, наверху?

Первым мне отвечает Винсент Ван Гог:

– Серый фон с красновато-коричневым отливом, отблески оранжевого и синего.

– Загадка, – шепчет Мата Хари.

– Магия, – высказывается изобретатель Жорж Мельес.

– Архитектор Вселенной, – предполагает вполголоса Гюстав Эйфель.

– Кинопродюсер, – говорит Симона Синьоре.

– Принцип всего, – грезит Мари Кюри.

– Мы в Олимпии, – неуверенно напоминает Сара Бернар. – Вдруг там… Зевс?

– Ровным счетом ничего, – произносит резкий голос позади нас.

Все дружно оборачиваются. Перед нами человечек с длинными нечесаными волосами, в круглых очечках, с бурой бородой.

– Ничего там наверху нет. Ни Зевса, ни Архитектора, ни магии… Ни-че-го. Не считая снега и мглы. Как всегда высоко в горах.

В ответ на его уверенные слова на вершине вспыхивает и начинает мигать, как фара автомобиля, яркий свет.

– Видели? – спрашивает Мельес.

– Видел, и что? – фыркает бородатый. – Свет, эка невидаль. Зажгли на макушке горы прожектор, а у вас сразу включается воображение, вы взгляда отвести не можете, чисто комары у лампы. Декорации и мизансцены, вот что это такое.

– Кто вы такой, чтобы так категорично судить? – не выдерживает Сара Бернар.

Человечек низко кланяется.

– Пьер Жозеф Прудон, к вашим услугам.

– Прудон? Теоретик анархизма? – оживляется Эдмонд Уэллс.

– Он самый.

Я слышал об этом смутьяне, но понятия не имел о его облике. Оказывается, он вылитый Карл Маркс. Наверное, борода и длинные патлы были тогда в моде. У него высокий гладкий лоб, волосы связаны на затылке в пучок.

– Прудон – атеист, анархист, нигилист, тем и горд.

– Тем не менее вы перевоплотились… – замечает Сара Бернар.

– Что да, то да. Хоть и не верил ни в какое перевоплощение.

– Да еще ангелом стали…