Чтение книги: Квадратный треугольник

– о страшном периоде времени в советской истории – месяцы до и после смерти Сталина. Автору удалось воссоздать тот страшный мир, пропитанный человеческими страданиями и смертью… У жестокости появляется человеческое лицо, и начинаешь представлять, как принимались в то время решения – и совершались преступления против человечности».Виктория Купчинецкая, корреспондент радио «Голос Америки», Нью-Йорк.Нет, милые дамы, повесть далеко шагнула за рамки означенного вами формата. Она дышит современностью, своевременностью, без которых история – игра в бирюльки. Мы из истории выползаем на долгую свою жизнь несостоявшимся «номером 1132». Мы не в истории живём, а в актуальности. Хотя это уже проблема философская, онтологическая.О Василии Колине уверенно говорю: живёт! И представляет волю иных живущих, сколько бы их ни было.Повесть опубликована в «Новом Журнале» 2014, № 277, Нью-Йорк.Александр Лебедев, Copyriht, 2015, Св. о публикации № 215011402449.Расстрелянный Не скорби, если и без причины от кого-нибудь терпишь что-либо, ибо лучше претерпевать что-либо без вины, нежели терпеть заслуженно. Св. Димитрий, митрополит Ростовский1После того, как Верховный Суд СССР не удовлетворил кассационную жалобу, оставив приговор без изменения, шансы у заключённого № 1132 уменьшились до размеров чёрной точки на белёном известью потолке.«Теперь вся надежда на помилование, – думал осужденный, лёжа на узкой железной кровати, намертво привинченной к цементному полу одиночной камеры. – Может, повезёт, и заменят вышак на пятнашку? Да, что мелочиться, пусть не пятнадцать, а двадцать пять лет любого лагерного режима – лишь бы жить… жить, жить…» При этом чёрная точка на потолке, в которую 1132-й, оцепенев, мог смотреть часами, также словно оживала, то увеличиваясь в размерах, то, напротив, суживаясь почти до исчезновения.За эти, промелькнувшие, будто один миг, тягучие и страшные месяцы ожидания он не раз прокручивал в голове сцены своего уничтожения, и сколько ни гнал прочь видения, они настойчиво лезли и днём и, тем более, ночью.Вообще, всё, что касалось насильственного ухода из жизни, будь то уголовное убийство или судебное возмездие, вызывало в нём какое-то нездоровое, лихорадочное любопытство. Он пытался силой воображения постичь те чувства, которые испытывает уходящий в никуда физически здоровый человек. Вот, представлялось ему, выводят его на рассвете в какой-нибудь дальний глухой тюремный дворик, ставят спиной к испещрённой пулями кирпичной стене, и конвойные начинают целиться в его обмирающее от страха сердце, а он не хочет умирать, пытается что-то сказать в своё оправдание, но дружный залп винтовок глушит слова и обрывает связь с голубым небом, ярким солнцем и всем тем, что было ему дорого и свято.