Чтение книги: Осколки шкатулки желаний

Он устроился в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел в запотевшее окно, где по стеклу ползли извилистые, как дороги на старых картах, струйки воды. Он сидел к ней вполоборота, профилем. Время поработало над его лицом как искусный, но беспристрастный скульптор: заострило скулы, прорезало более глубокие линии от носа к губам, наметило тени под глазами – не следы бессонницы, а скорее отметины опыта, многочисленных перелетов через временные пояса, долгих часов под чужим солнцем. Исчезла та мягкая, студенческая неопределенность в очертаниях щек и подбородка, что когда-то казалась ей такой притягательной в своей недосказанности и такой раздражающей в моменты, когда нужна была твердость. Теперь в каждом уголке его позы, в повороте головы читалась собранность человека, который многое увидел, многое пережил и, вероятно, так же много оставил за спиной. Он не смотрел на нее, и в этом была маленькая, горькая милость. Это давало ей возможность изучать его украдкой, сверять живого человека с тем призраком, что обитал в ее памяти все эти годы. Призрак, как она с холодным ужасом осознала сейчас, был лишь бледной, потускневшей от времени и слез репродукцией. Реальность оказалась сложнее, резче, незнакомее. И от этого становилось еще страшнее.Нотариус, суховатый мужчина лет пятидесяти пяти с лицом, на котором профессиональная бесстрастность легла как маска, вошел последним, тихо прикрыв дверь.– Прошу прощения за небольшое опоздание, – произнес он голосом без интонаций, ровным, как линия горизонта. – Непредвиденный звонок.Он прошел за свой стол, массивный, резной дубовый монолит, и устроился в кресле с высокой спинкой. Его кабинет был квинтэссенцией подобных мест: ряды идентичных переплетов на полках, строгий порядок в расположении письменных принадлежностей, портрет неизвестного государственного деятеля в тяжелой раме на стене. Единственной нотой личного, человеческого была серебряная рамка с фотографией: сам нотариус, женщина в светлом платье и двое детей-подростков на фоне бирюзового моря. Улыбки на снимке казались такими же официальными и слегка напряженными, как и обстановка вокруг.– Лера Игоревна Соколова, Ян Викторович Барский, – начал он, надевая очки в тонкой металлической оправе. – Благодарю вас, что нашли возможность прибыть в столь ненастный день. Процедура оглашения не займет много времени. Мы собрались здесь для исполнения последней воли вашего общего знакомого, Антона Сергеевича Завьялова.Имя, произнесенное вслух четким, лишенным эмоций голосом, упало в густую тишину комнаты, словно камень, брошенный в черную, стоячую воду забытого колодца. Звуковая волна докатилась до Леры, заставила ее слегка вздрогнуть. Антон. Их Чудак. Человек, чья коллекция странностей не умещалась в двух комнатах его квартиры, чей смех на студенческих вечеринках перекрывал музыку, кто знал в городе все подворотни и крыши, и всегда, всегда появлялся в самый неожиданный и часто самый нужный момент.